30
Пн, нояб

Апология дворянства. «Нерусское русское дворянство»

Чтобы обвинение в адрес дворянства достигло своей главной цели, решило свою сверхзадачу – обосновало и оправдало целесообразность уничтожения русской элиты (да и прочих преобразований Октября), жертве непременно следовало приписать чужеродность по отношению ко всему остальному русскому народу. Чужеродность какую угодно: социальную, культурную, «экзистенциальную» (Соловей), но самое главное – этническую. Этническую – прежде всего! Потому что она воспринимается острее: так предусмотрено самой Природой. «Чужого» вообще не жалко; чужого этнически – не жалко стократ. Вот чтобы мы не вздумали пожалеть об уничтоженной русской элите, Соловью и Сергееву и понадобился миф о «нерусском русском дворянстве».

Особенно отличился тут Валерий Соловей, благодаря чему теперь приходится разгребать целые мифологические завалы.

Миф об «этническом отчуждении» русских дворян

Соловей даже выдвинул такой экстремальный, но ровным счетом ничем не подтвержденный тезис (то есть миф): «Самоидентификация с иностранцами, этническое отчуждение от управляемого большинства со времени петровских реформ составляли сознательную стратегию российского правящего сословия, включая его русскую часть!»1. Естественно, как тут же обнаружилось и как следовало ожидать, за этим «метким» наблюдением скрывается некто Ричард Уортман2, мнение которого и является в данном случае единственным «доказательством».

К сожалению, глубокомысленное замечание а-ля Уортман нельзя расценить иначе как бред. Из него, в первую очередь, следует, будто нерусская часть правящего сословия России занималась «самоидентификацией с иностранцами» и «этническим отчуждением», – предположение, отдающее шизофренией. Соловей тут полностью доверился Уортману, понятно. Но откуда Уортман взял, что и русская часть увлекалась тем же грешком? Отдельные такие дворяне, умышленно оторвавшиеся от народа, встречались, конечно же, но сразу становились мишенью дворянской же сатиры, критики. Считать это массовой дворянской установкой («сознательной стратегией») может только тот, кто совершенно не представляет себе русской жизни XVIII века. Неудивительно, что к таковым относятся разные лакеры-хостинги-уортманы и пр. Но почему вполне ущербный автор, Уортман, принят как большой авторитет русским историком? Почему опять надо было черпать «новое прочтение» о русском народе у нерусского автора? Или историк нам хотел на личном примере продемонстрировать, как в прежние времена происходило то самое, о чем он пишет?

Уж как «любили» русские дворяне свозимых Петром на русскую службу иностранных «учителей», а тем паче остзейских любимчиков Анны Иоанновны, известно достаточно. При этом меньшиковы, волынские, долгоруковы и подобные им русские фрондирующие вельможи, не говоря уж о простом русском «шляхетстве», не упускали случая подчеркнуть отнюдь не свою «самоидентификацию» со всей этой публикой, водиться с которой избегали, а напротив, свое природное от нее отличие. И яснее всего выразили свое накопившееся за долгие годы к ней отношение, сметя «немчуру» с подножия русского трона в 1741 году. Те из русских дворян, кто на свою беду к тому времени «самоидентифицировался» с пришельцами, разделил и их участь, как всякий предатель национального дела.

Если же взять самый цветущий период русской дворянской империи, время Екатерины Великой, то тут и говорить нечего: как раз подчеркнутая русскость была в те годы верным залогом карьеры, что в армии, что при дворе, что, простите за нескромность, в постели императрицы, почти все любовники которой были русскими. В узкий круг избранных собеседников Екатерины иностранцы попадали лишь в виде исключения, как Де Рибас, и условием этого была абсолютная лояльность и доказанная полезность России и русскому народу. Не русским дворянам была нужда «самоидентифицироваться» с иностранцами, а напротив, иностранцам приходилось «самоидентифицироваться» с русскими, чтобы делать карьеру при российском дворе. Императрица это сама прекрасно подмечала и учитывала: «Тот, кто успевал в России, – подчеркивала она в своих «Записках», – мог быть уверен в успехе во всей Европе. Нигде, как в России, нет таких мастеров подмечать сла­бости, смешные стороны или недостатки иностранца; можно быть уверенным, что ему ничего не спустят, по­тому что, естественно, всякий русский в глубине души не любит ни одного иностранца». Хотелось бы предъявить эти строки гг. Уортману, Ливену, Хоскингу и их последователям.

Напомню несколько имен, которыми блистала Российская империя той эпохи.

Взять хоть самых прославленных полководцев и флотоводцев: Салтыков, Румянцев, Суворов, Потемкин, Орловы, Чичагов, Валериан Зубов, Ушаков… При Екатерине (как и до нее с петровских времен) в России служило в армии и флоте немало европейцев, поскольку возросшие влияние и мощь России привлекали кадры со всего мира. Но кроме шотландца адмирала Самуила Грейга мало кто прославился и отразился в трудах историков. И уж точно никто не стал легендой при жизни, как перечисленные выше. Лишь в первой половине 2000-х гг. у нас появилась диссертация (в недрах Российской академии госслужбы) об иностранцах на русской военной службе. А до того данная тема обходилась вниманием исследователей по простой причине: в царствование Екатерины служивым иностранцам настолько не доставалось преимуществ перед русскими, что даже заслуженная ими слава не могла найти своих героев более двухсот лет. Такое положение сохранялось долго и после Екатерины, примером чему служит судьба Барклая де Толли, незаслуженно обойденного признанием героя войны с Наполеоном.

На правление Екатерины приходится становление русской науки и литературы, блистающей именами Сумарокова, Ломоносова, Державина, Измайлова, Карамзина, Княжнина, Крылова, Радищева, Фонвизина и др. Президентом Академии Наук были назначены отнюдь не иностранцы: гетман Украины К.Г. Разумовский, затем Е.Р. Воронцова-Дашкова. Если в науке засилие инородцев все же сказывалось (против чего боролся, как известно, Ломоносов), то в литературе их влияние было вполне ничтожным и тогда, и впоследствии. Шумный успех «друга свободы» Фонвизина, чей датский род 400 лет пребывал на службе России и вполне обрусел, не меняет картины, ведь Пушкин не зря сказал о нем: «из перерусских русский».

Возьмем теперь опорные административные кадры императрицы. Всего при Екатерине в разные годы служило 16 статс-секретарей – наиболее влиятельных людей в государственном аппарате и при дворе, если не считать некоторых (не всех) фаворитов. Среди них были блистательные умы, высокообразованные люди, но притом нет ни одного (!) нерусского человека: А.В. Олсуфьев, И.П. Елагин, Г.Н. Теплов, С.М. Козьмин, Г.В. Козицкий, С.Ф. Стрекалов, П.И. Пастухов, А.А. Безбородко, П.А. Соймонов, П.В. Завадовский, А.В. Храповицкий, П.И. Турчанинов, Г.Р. Державин, В.С. Попов, Д.П. Трощинский, А.М. Грибовский – все велико- либо малороссы, выдающиеся по своим умственным достоинствам.

К этому следует добавить, что самыми приближенными фрейлинами императрицы, ее камер-фрау (или камер-медхенами) были, как на подбор, дамы, не знавшие ни одного языка, кроме русского. Наиболее знаменитая из них – Марья Савишна Перекусихина – считалась близким другом Екатерины, ее довереннейшим лицом3.

А кто входил в ближний круг императрицы? В разные годы это были братья Григорий и Алексей Орловы, гетман К.Г. Разумовский, Е.А. Чертков, Л.А. Нарышкин, А.С. Строганов, иногда Н.И. Панин, графиня П.А. Брюс (русская Прасковья Румянцева, в замужестве Брюс). С середины 70-х годов к ним прибавился Г.А. Потемкин, затем П.В. Завадовский, С.М. Козьмин, А.И. Черка­сов, А.С. Васильчиков, И.П. Елагин, Е.Р. Дашкова, П.А. Зубов, Т.И. Тутолмин, гоф-маршал князь Ф.С. Барятинский. В роли чтеца вначале выступал И.И. Бецкой, за старостью его сменили А.А. Безбородко, П.В. Завадовский, А.М. Дмитриев-Мамонов, В.С. По­пов, А.И. Морков4.

Большим личным влиянием на императрицу пользовались Никита Панин, Иван Бецкой, которых она глубоко уважала…

Перечислять можно бы гораздо дольше, я назвал лишь «сливки сливок».

Все эти люди представляли собою цвет русской нации и вовсе не собирались никоим образом подделываться под иностранцев, да еще в то время как императрица неизменно, настойчиво и по любому поводу акцентировала свою русскость5. Им бы и в голову не пришло такое национальное самоуничижение!

Но «снизу» на них взирала дворянская масса, делала свои выводы и выстраивала соответствующую линию поведения. А линия эта была такова, что все наиболее «вестернизированные», по излюбленной терминологии Соловья и Сергеева, а по-нашему просто онемечившиеся правители (Брауншвейгская династия, Петр Третий, Павел Первый) сметались русским дворянством с лица земли, как нечто априори враждебное и просто как вредный мусор. Показательно, что в убийстве известного «пруссачеством» Павла принимали участие немцы Пален и Бенигсен, именно стремясь доказать этим свою «русскость», – пример, ярко демонстрирующий все убожество измышлений уортманов.

Характерна картинка из придворной жизни русской царицы, созданная анонимным немецким путешественником, посетив­шим Россию в 1781 году, красноречиво рисующая роль и место русских при дворе:

«Около половины двенадцатого мы при­ехали во дворец. Бесчисленные великолепные экипа­жи стояли уже длинными рядами перед дворцом, дру­гие еще только подъезжали к нему. Державшие караул гвардейцы не опросили меня, кто я такой, так как мой товарищ был сам гвардейским офицером. Мы прошли мимо караульных и у входа, и у лестницы, как внизу, так и на верху…

Двери открылись перед нами, и о Боже! Среди како­го несметного множества орденских лент, звезд, раз­нообразных мундиров увидели мы себя. Тут были люди почти от всех народов Европы и от различных азиат­ских, как казаки, калмыки, крымцы, один перс и др. Собственно русские превосходили всех мужественной красотой и ростом… Боль­шинство иностранцев очень проигрывало перед эти­ми красивыми и рослыми русскими»6.

Все сказанное позволяет отнестись к идеям Ричарда Уортмана, некритически воспринятым Валерием Соловьем, как к безответственной болтовне, и легко отмести их. Упрекать русских дворян в стремлении самоидентифицироваться как нерусские – по меньшей мере странно, даже если иметь в виду XVIII век, период самой резкой и сильной вестернизации России. А уж после взятия нами Парижа об этом и говорить нечего. Сергей Сергеев, кстати, посвятил дворянской ксенофобии немало отличных страниц своего исследования о декабристах. Эта ксенофобия было настолько естественна и органична для русского дворянина – победителя не только турок и персов, но и шведов, поляков, пруссаков, французов – что составляла базовый элемент его внутреннего облика.

Завершающим эту тему аккордом звучат слова Суворова, сказанные в ответ на восхищение Павлом Первым прусской выправкой солдат на плацу: «Русские прусских всегда бивали – чему же здесь радоваться?». Павел не уразумел сказанного, не уловил сигнал, посланный русским дворянином, и продолжал попытку переидентифицировать русских на прусский образец против их воли; в итоге ему проломили голову табакеркой. Не только за это, но и за это тоже.

Миф о нерусском происхождении дворянства

Не более основательным я считаю тезис о биологической нерусскости русского дворянства, на чем также настаивает Валерий Соловей, и в чем его, к сожалению, взялся поддержать Сергеев на радость хомяковым.

На этот раз Соловей обращается к серьезной, фактической аргументации в пользу тезиса о нерусскости элиты предреволюционной России. Но эти аргументы необходимо внимательно исследовать: так ли они убедительны, как поначалу кажутся.

Главный аргумент – от статистики:

«По переписи 1897 г. только 53% потомственных дворян назвали родным языком русский, то есть почти половину номинального правящего слоя империи составляли этниче­ские нерусские. Они также занимали важные позиции в чи­новничьем аппарате и армейском корпусе»7.

Из этого статистического факта Соловей делает далеко идущие, но поспешные и ошибочные, на мой взгляд, выводы:

«Если значение культурного разрыва для объяснения при­чин русской смуты начала XX в. неоднократно фиксировалась историографией, то важность его сопряжения с этническими раз­граничениями до конца еще не осмыслена. Между тем, основы­вающееся на анализе предреволюционной культурной ситуации утверждение, что узкая прослойка вестернизированной элиты и автохтонное трудящееся большинство оказались фактически различными народами, имеет не только метафорический, но и прямой смысл.

Тот факт, что в конце XIX в. среди потомственных дворян ве­ликороссы составляли лишь треть, по численности существенно уступая взятым вкупе польским шляхтичам, остзейским баронам и грузинским князьям, обычно интерпретируется как доказательство полиэтничного характера Российской империи и невозможности определения русскости по крови. По данным переписи населения Российской империи 1897 г. только половина из 1,22 млн. потом­ственного дворянства обоего пола считала своим родным языком русский, то есть по этому важному критерию этнической иденти­фикации лишь половина правящего сословия империи имела но­минальную этническую связь с русским народом. В то же время русское крестьянство – главная опора и тягловая сила империи – в имперский период отечественной истории сохраняло этническую гомогенность. Таким образом, по мере строительства империи формировался не только культурный, но и этнический разрыв между интернациональной по своему составу (и преимущественно нерусской) имперской элитой и основной частью русского народа (выделено мной. – А.С.). Даже если владения большинства нерусских дворян находи­лись за пределами этнической России – в Прибалтике, Грузии, на территории Царства Польского – это сглаживало, но не снимало остроту конфликта»8.

Итак, перед нами едва ли не самое важное обвинение в адрес российского дворянства. А именно: ему инкриминируется нерусское происхождение большинства дворян, владевших-де русскими крепостными.

Так ли это было на самом деле?

* * *

На первый взгляд, если ориентироваться на формальную статистику, на цифры, то может показаться, будто В.Д. Соловей прав. В самом деле, элита российской империи была этнически весьма неоднородной. Если не считать многочисленное «дворянство» национальных окраин, в ней насчитывалось три основных национальных фракции, имевших наибольшее влияние в гражданской и военной администрации, а также экономическом секторе: русская, немецкая и польская. Причем между ними существовала вполне осознанная конкуренция, и русская фракция, отодвинутая в течение XIX века от политического и экономического руля, мечтала, естественно, о реванше. (Забегая вперед, скажу, что Февральская революция как раз и была попыткой такого реванша.)

Наряду с перечисленными элитами, в России существовала также и мощная контрэлита: еврейская. Которая, располагая в экономике и культуре (особенно в юриспруденции, журналистике и критике) важнейшими позициями, была предельно неудовлетворена своим маргинальным политическим положением, хотя и стремилась конвертировать деньги во власть, порой небезуспешно. Еврейская контрэлита непрерывно атаковала бастионы русского имперского истеблишмента, стремясь любой ценой занять в нем место, – и порой небезуспешно, но в целом не преуспела и лишь мечтала преуспеть.

Таков был национальный расклад в высших общественных слоях России.

Но значит ли это, что между российским дворянством и русским народом пролегала реальная грань национального отчуждения?

Чтобы убедиться в том, что это не так, достаточно взглянуть на карту распространения различных этносов по территории Российской империи и сопредельных с нею государств. Такая огромная карта на 8 листах форомата А-1 (применительно к СССР, но это практически безразлично в плане этничности) была подготовлена и выпущена в середине 1990-х годов совместно Институтом картографии РАН и Институтом этнологии и антропологии РАН. На ней с помощью разноцветных значков и символов были размечены добрых две сотни наций, народов и племен.

Если, глядя на эту карту, сосредоточиться на ареале компактного проживания русского этноса, то становится вполне понятно, что национальные элиты окраин не имели и не могли иметь никакого значения в указанных границах. О какой же «остроте конфликта», о каком вообще конфликте (!) можно рассуждать, если нерусские дворяне территориально находились у себя, а русский народ – у себя?! Ни польские, ни остзейские, ни грузинские и т.п. дворяне, а тем более азиатские баи, молдавские господари и бояре не могли эксплуатировать русского крестьянина en masse, так о каком этническом противостоянии может идти речь?! Эти миры практически не пересекались (подробности ниже), а посему и конфликтовать не могли.

Все умозаключение Валерия Соловья представляется неверным от начала до конца, оно высосано из пальца, не имеет почвы под собой. Между тем, модная и злободневная (с легкой руки В.Д. и Т.Д. Соловей) тема о якобы нерусском составе дворянства России увлекла не только их карикатурное подобие – профессора П.М. Хомякова, но, увы, и профессионального историка С.М. Сергеева.

Опираются авторы этой наивно-русофобской (под видом русофильской) и далекой от истины концепции, в основном, на «солидные» и «объективные» цифры статистики, на данные переписей. Но цифирь эта лукава, доверять ей нельзя ни в коем случае. Статистика учитывает статус, но не более того. Да, статусных дворян из инородцев было под конец, накануне революции, в России больше, чем русских. Ну и что? Вглядимся в этот факт попристальней.

Помнят ли наши излишне доверчивые авторы, что российское дворянство автоматически присваивалось любой инородческой аристократии – всяческим баям, бекам, тойонам, панам? Между тем, в ряде окраин процент такой номинальной национальной элиты бывал непропорционально и даже неестественно высок. Все ли знают, что каждый пятый поляк официально (!) причислял себя к шляхетству? Его-то, пусть голоштанного, статистика и учитывала в качестве дворянина! Пятая часть всего тридцатимиллионного польского народа – это немало, согласитесь (в собственно Царстве Польском, подвластном России, поменьше, но тоже немало). Точно то же самое происходило в Грузии, где те же 20 % населения именовались «князьями» и проч., даром что были нищи, и также записывались в российские дворяне. (На эти факты указывает, например, проф. А. Каппелер в своей блестящей монографии «Россия – многонациональная империя».)

Но жили-то грузинские князья у себя в Грузии, польские паны – в Польше, беки, тойоны и баи – на Кавказе, в Сибири и Средней Азии, на Дальнем Востоке и проч. Какое влияние оказывали они на судьбы собственно русского дворянства, русского народа и государства? Русской культуры? Практически никакого или самое незначительное.

Кого могли они раздражать в глубинной России, на исконных землях проживания руского народа, кому они там могли «мозолить глаза»? Да никому, поскольку их там и не было видно, за единичными исключениями. Ведь национально смешанные браки в дворянской среде были довольно редки и вызывали косые взгляды9. Показательна история брака генерал-майора П.И. Багратиона, которого нынче многие услужливо чуть ли не в русские записывают. Невесту ему подобрал лично Павел Первый, назначив таковою в 1800 году графиню Е.П. Скавронскую, племянницу Г.А. Потемкина, девушку очень красивую и веселую. Багратион был почти двадцатью годами старше невесты и полюбил ее сердечно, но русская красавица брезговала генералом, избегала его всячески и немедленно после смерти императора Павла ушла от мужа навсегда и уехала за границу, не прожив с грузином и года. Он был ей неприятен физически. Этот брак вызвал в свете очень отрицательное отношение, послужив поводом для неприязненных пересудов10.

Приходится признать, что определенная метисация, разбавлявшая национальный состав русской элиты, все же происходила в кругах столичного дворянства. Михаил Меньшиков писал об этом в статье «Пророчество Даниила», публицистически преувеличивая: «В тече­ние двухсот лет служилый класс, дворянство и чиновничество, де­ятельно скрещивался с громадным по числу наплывом инородцев, причем прабабушка-армянка вносила в породу одни склонности, дедушка-швед – другие, поляк – третьи, еврейка – четвертые, и все это, как краски на палитре, смешиваясь в общий соус, давало под фамилией какого-нибудь князя Рюриковича серую, бесцвет­ную, нерусскую и вообще никакую душу, душу космополита». Но это явление исключительно верхушечное, а к провинциальному контингенту русских помещиков, представлявшему собою основную массу дворянства, роднившегося между собою, оно отношения не имело.

Надо твердо знать и помнить: национальные окраины, за исключением Прибалтики и отчасти Польши (а Украина таковой и не считалась), в царской России появились относительно поздно, практически все – только в XIX веке. Окраины отнюдь не образовывали в русской метрополии диаспор, были несамостоятельны и отдаленно не играли даже той скромной роли, что советские республики в СССР. А ведь и республики тушевались перед центральной властью и не могли диктовать ей ничего, во всяком случае, до Горбачева.

* * *

А кто же осуществлял власть на собственно русских землях?

Как ни удивятся, возможно, Соловей и Сергеев, но что касается исторической территории России, ареала расселения самого русского народа, то здесь и дворянство было соответствующее, то есть русское или основательно обрусевшее за многие века. За исключением, разве что, изрядного количества остзейских немцев и поляков; но и те были сосредоточены, в основном, в столице и в казарме, а вовсе не среди народа.

Я говорю об этом вполне уверенно, основываясь на собственных давних впечатлениях, хотя и не отраженных в публикациях.

Дело в том, что работая над кандидатской диссертацией «Сословное расслоение русской литературы и ее аудитории в последней трети XVIII века» в начале 1980-х гг. и одновременно готовя статьи для академического «Словаря русских писателей XVIII века», я столкнулся с необходимостью исследовать социальное происхождение более чем 1200 литераторов. В поисках их родословий мне пришлось обратиться в Центральный архив древних актов, к фонду Герольдмейстерской конторы, в частности к ее алфавитным указателям (ф. 286, ед. 238-247). Они были составлены в годы, когда после издания Екатериной Второй важнейшего документа, известного под названием «Жалованная грамота дворянству» (1785), по всей России началась колоссальная работа по «инвентаризации» всех что ни на есть дворянских родов. Для того, чтобы заполучить себе права и привлегии, проистекающие из названной «Грамоты», дворяне должны были подтвердить документально свое происхождение – и в Герольдмейстерскую контору хлынул нескончаемый поток бумаг. А чтобы не запутаться в том потоке, одновременно тщательно и добросовестно составлялись алфавитные списки, куда были внесены все участники процесса – все дворянские роды Российской империи, от «А» до «Я». Добрых три десятка массивных рукописных фолиантов в кожаных переплетах мне пришлось пролистать, просмотреть собственными глазами. Изучил я и рукописный «Указатель родословных дворянских родов», составленный А.Н. Зерцаловым (ф. 394, указатель № 375-е). Не говоря уж о всех справочниках по российскому дворянству, согласно библиографии. Известную пользу принесли консультации по вопросам русской дворянской генеалогии у ее величайшего знатока, покойного ныне Ю.Б. Шмарова. Перед моими глазами, таким образом, поименно прошли все (тотально!) дворянские роды Российской империи конца XVIII столетия – десятки, если не сотни, тысяч фамилий.

Знакомство с этими источниками оставило неизгладимое впечатление, вполне цельное и однозначное, хотя я не фиксировал его в цифрах. Основная суть вполне однозначна: абсолютное большинство дворянства екатерининской поры было русским или обрусевшим до степени неразличения.

Напомню, что Царство Польское, Закавказье, Кавказ, Туркестан, Бессарабия тогда еще не были присоединены к империи, а значит речь идет именно о русских землях, за исключением разве что Прибалтики, Сибири, Татарии, Башкирии и нашей части Польши. Но остзейские бароны еще предпочитали жить у себя в Курляндии, Лифляндии и Эстляндии, а польские паны – на своих землях (массово в столицу и в армию те и другие поедут позже, при Александре Первом). А татарские мурзы к тому времени уже практически обрусели в своем потомстве: никто никогда и ничего специфически татарского не замечал ни в бедном казанском дворянине поэте Гавриле Державине, ни в богатейшем владельце имения Архангельского князе Николае Юсупове.

За восемьсот (!) лет в коренной России, на территориях расселения собственно русского народа, сложилось свое, именно русское дворянство, успешно ассимилировав ряд выходцев из пограничных народов. Конечно, порой в указателях и справочниках (не так уж часто, кстати) встречаются фамилии, выдающие татарское, литовское, немецкое и др. происхождение, однако большинство былых татар или литовцев за триста-четыреста и более лет совершенно обрусели, как Аксаковы, Бахметьевы, Булгаковы и т.д. вплоть до тех же Тенишевых, Урсовых и Юсуповых (всего около 120 татарских дворянских родов). Все они давно перемешали свою кровь с русскими, крестились в православие (иначе им было не владеть крепостными) и ничем не отличались ни по службе, ни в быту от собратий по сословию чисто русского происхождения. О своих истоках помнили, но себя уже считали русскими, да и были ими даже по составу крови, не говоря уж о языке, вере и культуре (в чем легко убедиться, посетив, к примеру, имение и музей Абрамцево под Москвой, где несколько поколений Аксаковых оставило по себе память).

Таким образом, пусть не стопроцентное, но абсолютное большинство российского дворянства в те времена (конец XVIII в.), до завоевания Царства Польского, Финляндии, Закавказья, Кавказа, Бессарабии и Туркестана, было, конечно же, русским (великоросским, белорусским, малоросским). Это и есть тот корпус дворянства, который мы должны считать основным для России, исконным, историческим. И располагалось оно именно в границах компактного расселения русского этноса, а не где-нибудь еще. То есть, русское дворянство полностью соответствовало своим национальным составом – составу породившего его русского народа. Никакого этнического «противостояния» между ними найти невозможно.

Последующие завоевания XIX века сказались, разумеется, на статистике дворянства, но не на означенной выше сути вещей. Все позднейшие массовые добавки к дворянству, до покорения Туркестана включительно, располагались территориально вовне нашего национального ареала и не могли ничего ни убавить, ни прибавить, ни разбавить не только в расовом, но даже и в этническом отношении. Дворянство имперских национальных окраин, хоть и было многочисленным, но серьезного влияния на жизнь страны не имело, ни в политике, ни в экономике, ни в культуре (за исключением немцев и, в меньшей степени, поляков). Его роль была совершенно маргинальна, периферийна. Негласно действовала формула: вы, русские, не лезете со своим уставом к нам, в наши кишлаки, аулы и местечки, а мы – к вам. Ну, а в самой исторической России дворянство, во многом определявшее ее судьбу, было именно русским и никаким другим. Было! (Каким оно казалось или могло казаться распропагандированным рабочим и крестьянам – это совсем другой вопрос.)

Общий вывод из всего этого такой. Русские дворяне и русские крестьяне того времени представляли, вне всякого сомнения, один народ, а с учетом его государствообразующего значения – одну единую нацию.

* * *

В завершение скажу, что хотя статистика породила заблуждение насчет нерусскости русского дворянства, но статистика же его и убила. Тут я позволю себе, как ни странно, взять в союзники Валерия Соловья, который и сам признает, что «со временем госаппарат и армейское офицерство станови­лись все более демократическими по способу своего комплек­тования, а значит, более русскими по составу. В 1912 г. дворя­нами было только 36,3 % офицеров, а 25,7 % – выходцами из крестьян. В годы Первой мировой войны доля офицеров из разночинной и крестьянской среды еще более выросла»11. В данном случае подчеркну, что речь тут следует вести как о воинском, так и о чиновничьем сословии.

Мы видим, что уже и это признание в корне противоречит тезису Соловья и Сергеева об «этнической чужести» русского дворянства русскому народу. А ведь пополнение дворянства вчерашними крестьянами, поповичами и разночинцами шло не только через офицерскую карьеру, но и через университеты, академии и многими другими путями. Двести лет – в течение всего XVIII (с 1714 года), XIX и начала XX века – этот процесс от года к году только усугублялся за счет действия Табели о рангах, непрерывно поставлявшей все новых дворян из недр нашего народа. Поэтому дворянство в пределах исконно русского ареала год от года становилось не только все более русским, что не подлежит сомнению, но и все более народным. Позволю и я себе смелую гипотезу: «народное дворянство» – это не оксюморон, а живая реальность российской жизни накануне революции.

Оторвать русское дворянство от России и от русского народа, противопоставить их по национальному признаку нет никакой возможности.

Мало того, что такая попытка будет неправдива; она, в силу политического окраса, граничила бы с оговором, с наветом. Ибо именно через искусственный отрыв русского дворянства от русской нации легче всего оправдать и даже воспеть Октябрьскую революцию, приписать ей якобы «русский» характер, «русскую» суть, обращенную против якобы «нерусской» собственной элиты. А дореволюционных русских представить как некий «этнокласс», закабаленный, порабощенный-де инородцами – нерусскими царями, дворянами и капиталистами. Соответственно, революция и гражданская война, на деле представлявшие собой ожесточенную антирусскую этническую войну, истребившие подлинную русскую национальную элиту, а главное – закабалившие сам русский народ, выдаются нам чуть ли не за национально-освободительную войну русского народа против инородцев-эксплуататоров. Все шиворот-навыворот.

Нельзя позволить себе так некрасиво ошибиться.

Особенно подчеркну, что по мере приближения к роковой черте Октября процесс обрусения и генеалогического сближения с народом дворянства только усиливался12. А вовсе не наоборот, как пытаются представить нам те, кто антирусскую революцию и гражданскую войну хотели бы втиснуть в рамки конфликта «этноклассов». Именно такова яркая особенность формирования русской биосоциальной элиты в ее динамике. Что категорически не согласуется с теорией моих антагонгистов.

От мифа – к мифу

Заложив в основание своей концепции две мифологемы – об этнической чужести и нерусской самоидентификации русского дворянства, мы неизбежно будем вынуждены двигаться от одного мифа к другому, удаляясь от реальной картины и поддаваясь на обман, подлог.

Вот Валерий Соловей пишет:

«Для основной массы населения главный вызов исходил изнутри – от вестернизированного правящего сословия, воплощавшего социальное угне­тение, культурное отчуждение и во многом этнически чуждого простым русским13. Присущее правящей элите стремление выгля­деть, как иностранцы, усиливалось большой долей нерусских в ее рядах. Не удивительно, что русская низовая масса воспринимала имперскую элиту как чуждую, почти оккупационную силу».

Для обоснования этой сомнительной идеи (мифа) Соловей вновь не может обойтись без аргументации ad hominem, причем снова от С. Лурье и снова – неосновательной:

«Кре­стьяне старались избегать любых встреч с представителями госу­дарственной власти, как огня боялись попасть в суд, хотя бы в качестве свидетелей, государственным учреждениям не доверяли, в их легитимности сомневались, а при появлении представителя власти в деревне прятались по избам». «Отношение народа к вла­стям порой напоминало отношение к оккупантам»14.

Хотелось бы спросить у С. Лурье: а что, в советское время, хоть бы и при тех же большевиках, люди по-другому относились к власти? Хотя властвующих евреев они порой и в глаза не видали, а имели дело с такими же русскими мужиками, вознесшимися во власть по случаю… Да что говорить: во все времена, от Рюрика по меньшей мере, русские крестьяне прятались по избам при виде власть имущих, но вовсе не потому, что «оккупанты» были инородны. Кстати, это же можно видеть и на примере иных стран.

На службу главной мифической идее – идее противостояния в России разных, якобы, этносов под маркой разных классов – Соловей ставит еще один миф:

«В русских радикальных политических кругах “исключаю­щая” концепция нации (в основе которой лежало культурное размежевание) была совмещена с восходящей к временам ре­волюционного террора во Франции конца XVIII в. тенденци­ей исключения из нации политических оппонентов. Вслед­ствие этого в последующих социальных и политических практиках победившего большевизма человек элитарной (читай: западной) культуры с высокой вероятностью оказы­вался потенциально нелояльным “власти трудящихся”»15.

Соловей не считает нужным пояснить, что это за «исключающая» концепция нации и в каких «радикальных русских кругах» она обращалась. Однако по моим данным, жестокая классовая резня, протекавшая на исконных русских землях в первой трети ХХ века (примерно с 1902 по 1939 гг.) полностью игнорировала национальный фактор. Если только не считать русско-еврейской войны и целенаправленного уничтожения русской биосоциальной элиты, проведенного еврейской контрэлитой, превратившейся в элиту советскую. Но за всем этим как раз стояли вовсе не русские рабочие и крестьяне. Это во-первых.

А во-вторых, магистральной «практикой победившего большевизма» было создание рабоче-крестьянской по происхождению интеллигенции, которое в массе осуществлялось через советские вузы по стандартам именно что западной науки и культуры как передовой в мире. Эти же стандарты лежали в основе и строительной (архитектурной) политики большевистской власти, вплоть до начала 1930-х гг. определявшейся показательно космополитическим стилем конструктивизма. И только примерно с середины 1930-х гг. происходит постепенный разворот к национальным корням русской культуры и борьба за национальные приоритеты в науке и образовании.

Данный миф подкрепляется Соловьем с помощью странноватого аргумента: «Этнические нерусские занимали важные позиции в чиновничьем аппарате и армейском корпусе, что резко повышало шансы русских подданных империи встретиться с ними»16.

Что было, то было. Но только это вело лишь к конфликту между русскими и нерусскими дворянами, а вовсе не между дворянством в целом и народом. Напротив, у русского дворянства и русского народа появлялась новая – и великолепная, полноценная! – платформа для национальной общности: ксенофобия. «Чтоб умный, бодрый наш народ / хотя б по языку нас не считал за немцев», – вот о чем, в первую очередь, заговорил Чацкий – русский дворянин декабристского закваса. Ксенофобия даже наиболее высокопоставленных и культурных русских дворян не подлежит сомнению (эта тема изложена подробно и убедительно у Сергеева, о чем ниже). Ибо конкуренция с инородцами допекала их на всех этажах властной пирамиды.

* * *

Национальные элиты России в борьбе за власть. Многонациональность – ахиллесова пята любой империи. Особенно такой, где для государствообразующего народа нет особых привилегий и преференций. В этом случае история страны во многом представляет собой нескончаемую борьбу национальных группировок за власть, сопровождаемую вакханалией этнического фаворитизма.

Хрестоматийным примером служит история Византийской империи. Достаточно взглянуть на карту этносов «Большой Византии» IV-V вв., чтобы убедиться в том, что так называемые «греки» занимали весьма малую часть этого лоскутного одеяла. А всего в Ромейской империи компактно проживали – перечислю только крупные народы – даки, фракийцы, иллирийцы, македонцы, греки, лидийцы, фригийцы, исавры, галаты, армяне, арамеи, сирийцы, арабы, ливийцы, евреи и копты. В будущем к этим народам добавятся и иные: болгары, готы, лангобарды, славяне и др., не считая малые племена, диаспоры и дисперсно проживающие этносы, имя коим легион.

Конкуренция за власть и влияние, за роль государствообразующего этноса между многими из них была постоянной. Конкуренция не была здоровой, она не укрепляла, а наоборот, расшатывала страну. Весьма часто трон делался залогом национальных отношений в империи. Исаврийская, сирийская, македонская, армянская, фракийская, иллирийская династии сменяли друг друга, временами открывая дорогу к власти арабам, грекам, славянам… Соплеменная избраннику знать, соответственно, каждый раз перетягивала «одеяло власти» на себя. Сотрясаясь в подобных конфликтах, Византия агонизировала тысячу лет, непрерывно дробясь и сокращаясь, как шагреневая кожа, и кончила плохо, уменьшившись практически до размеров Константинополя с окраинами.

В России, конечно, до такого безобразия дело не дошло, поскольку русский народ составлял абсолютное большинство и был незаменим в качестве государствообразующего. Да и династия триста лет была одна и та же, хоть и поменяла этничность с русской на немецкую. Но деление высшего сословия на национальные фракции в стране все-таки было, и ни к чему хорошему оно не привело.

На этом факте историки В.Д. Соловей и С.М. Сергеев как на краеугольном камне выстраивают свою теорию чуждости русского дворянства русскому народу и трактовку «русской» революции как феномена национально-освободительной борьбы. Но нужно иметь в виду, что в изложении данной темы нас подстерегает логическая ловушка, в которую попадают наши историки. Ловушка состоит вот в чем.

Первый тезис наших историков: русский народ воспринимал-де русское дворянство как нерусское, а потому ненавидел и при первой возможности уничтожал. В этом нам предлагается видеть русскую национально-освободительную борьбу – «русскую революцию». Второй тезис: представление о дворянстве как нерусском сообществе во многом было обусловлено засилием немецкого элемента. Третий тезис: русский дворянский элемент также воспринимал этот немецкий дворянский элемент враждебно, конкурировал с ним и боролся против его засилия.

Но ведь в таком случае получается, что русские дворяне и русский народ были не врагами, а союзниками, стоящими по одну сторону баррикады, поскольку вектор их неприязни и борьбы совпадал. Больше того: русские дворяне вели в России борьбу против немецкого дворянства раньше, сознательнее и целенаправленнее, чем народ. Получается, что народ, сражаясь против русского дворянства, действовал вовсе не в национально-освободительном ключе, как нас пытаются уверить Соловей и Сергеев, а совсем наоборот: уничтожал в лице русских дворян своих союзников. А вот русское дворянство, напротив, ведя последовательную борьбу против немецкого засилия, осуществляло национально-освободительные задачи, действуя в интересах всей русской нации.

Вот что мы видим, если посмотреть непредвзято на приводимые нашими историками многочисленные факты и соображения. Все вышесказанное подтверждается примерами из трудов моих оппонентов. Один из главных доводов в пользу этнической чужести российской элиты русскому народу – немецкое засилие в правящем классе послепетровской дореволюционной России. Неудивительно, что Соловей и Сергеев ищут именно здесь опору для своей теории о «нерусском русском дворянстве». Но прежде, чем привлечь их материалы, надо заглянуть в предысторию вопроса и правильно обозначить проблему.

* * *

М.О. Меньшиков о национальных фракциях российской элиты. Тема засилия инородцев в правящем слое всей царской России – не нова, на нее в свое время обращали взор многие. Но наиболее пристальное внимание уделил ей самый талантливый и последовательный дореволюционный русский националист Михаил Меньшиков. В наиболее общем виде она отразилась в его статьях «Пророчество Даниила», «Русское пробуждение», «Почти иностранное ведомство», «Чье государство Россия?», «Нецарственный империализм», «Для кого воевала Россия» и др.

Автор писал: «Если громадный организм государственный в его важнейших частях сделался добычей инородческих фамилий, то мы, оставшие­ся русские, и те, кто внизу, имеем право спросить себя со страхом: чем же это кончится? Не тем ли, что Россия, вмещающая в себя 3/4 славянской расы, сделается и в самом деле “подстилкой для наро­дов”, как бахвалятся немцы? Не тем ли, что у нас сложится очень скоро инородческая аристократия, равнодушная к России? Не тем ли, что сложится такая же бездушная инородческая буржуазия? Но ведь при таком составе царства мы, наверное, грохнемся наподобие той огромной статуи, которую видел Навуходоносор в своем страш­ном сне»17.

Как в воду смотрел великий прозорливец, да еще на сто с лишним лет вперед!

Меньшиков обращал внимание читателя на явление этнического фаворитизма, свойственного всем народам России (кроме русского), не только немцам и полякам. Он отдает должное и евреям, сосредоточившим в своих руках «две трети крупной торговли», биржу и хлебную торговлю, нефтяное дело, Каспий и Волгу, а также «самое сознание страны – печать», театр, музыку, отчасти искусство, адвокатуру, медицину и технику. И полякам, захватившим железнодорожное дело, и другим национальностям.

Он вопрошал: «С какой же стати мы уступаем драгоценное наследие выход­цам чужих земель? И не только уступаем, а начинаем входить в позорную зависимость от каких-то евреев, поляков, шведов и т.п… Мы до того одичали под правлением наемной полуинородческой бюрократии, что позабыли первую истину жизни – смысл господ­ства»18.

Особенно беспокоило публициста участие народов России в революционном антирусском движении. Меньшиков мог бы подписаться под известной формулой профессора П.И. Ковалевского, опубликованной в 1912 году: «Революция эта не что иное, как бунт инородчества во главе с еврейством против России и русского народа»19. В статье «Нецарственный империализм» он делился своей тревогой:

«О воспален­ной ненависти к нам поляков, евреев, финнов, латышей, армян (а в последнее время и грузин) я напоминать не стану, но даже срав­нительно мирные инородцы, татары, разве они “объединены с нами общими идеалами”? Совершенно напротив: они объединены с нами не больше, чем Коран с Евангелием. Еще недавно ко мне приезжал один православный епископ с Волги. Он рассказывал крайне тре­вожные вести о татарском национальном движении, о быстрой татаризации тюрко-финских племен, об антигосударственном, враж­дебном России подъеме русского ислама…

Давно ли, кажется, вся Россия горела в инородческом открытом бунте? Давно ли евреи расстреливали цар­ские портреты и царских чиновников, давно ли неистовствовали латыши, давно ли останавливали железнодорожное движение поля­ки, давно ли резались армяне и татары, не говоря о финляндцах, шведах, грузинах и всякой другой прелести? Всего лишь четыре года тому назад это было (статья написана в 1910 году. – А.С.)… Едва Империя потерпела неудачу, как со всех концов г-да инородцы начали ввозить оружие для внутреннего бунта и без объявления войны начали бить русских генералов и городовых где попало!»20.

Неудивительно, что главный акцент Меньшиков делал на месте и роли немцев в данном процессе. Он не случайно требовал: «Для начала хоть бы уравняли нас в правах с г-дами покоренными народностями! Для начала хоть бы добиться только пропорционального распреде­ления тех позиций власти, богатства и влияния, что при содей­ствии правительства захвачены инородцами. Если немцы, которых 1 процент в Империи, захватили кое-где уже 75 процентов государ­ственных должностей, то на первое время смешно даже говорить о русском “господстве”»21.

Что он имел в виду, какие государственные должности? На этот вопрос отвечают статьи Меньшикова, написанные между окончанием Японской и началом Первой мировой войны, в которых он подробно откомментировал перечень немецких фамилий среди офицерского корпуса и сотрудников МИДа. В частности, указал: «Чтобы понять, почему мы уступаем Берлину и в чьих руках находятся мировые интересы России, поскольку они вверены пат­риотизму и таланту дипломатии, достаточно просмотреть ежегодник министерства иностранных дел. Штатных мест за границей в этом ведомстве 315. Из них около 200 заняты людьми нерусского происхождения. В особенности много балтийских немцев. Просто в глазах рябит, когда читаешь списки» (следует подробное перечисление)22.

Меньшиков оговаривается: «Нет сомнения, среди этого подавляющего обилия немецких имен есть такие, под которыми скрываются совершенно русские люди. Многие из названных немцев – православные. Как я уже не раз указывал, обрусевшие немцы нередко лучшие у нас патриоты. Сверх того, немецкое дворянство славится благородной чертой, проходя­щей через всю двухтысячелетнюю историю этого племени, – вер­ностью». Он также указывает на значительное количество других инородцев, в первую очередь – греков, шведов, французов, голландцев в МИДе.

Но все эти оговорки не меняют сути: «В общем из 646 мест по ведомству иностранных дел 529 заняты лицами нерусских фамилий. Из остальных 117 мест известная часть при­ходится на долю поляков». И Меньшиков делает решающий вывод: «Иностранное представительство страны требует наиболее яркого национального сознания, у нас же устроилось наоборот. Без боль­шой опасности для государства немцы, например, могли бы зани­маться у нас печением булок, садоводством, часовым мастерством и т. п. Во множестве мирных занятий иностранцы и инородцы ока­зывают существенные услуги России, как скромные культуртреге­ры, насадители так называемой цивилизации. Но давать засилье инородцам в составе власти государственной – это гибельная ошибка. Власть в каждой стране должна быть строго национальной, ибо совершенно невозможно предугадать случаи, где и когда от чинов­ника потребуется исключительная любовь к отечеству и чувство долга перед ним. Власть, как орган воли народной, должна выра­жать только народную душу, и никакую больше… У нас, к глубокому сожалению, действительно русские люди давно оттерты от государственности и сама государственность остыла в своем национальном чувстве»23.

Не менее важную роль, чем МИД, в деле защиты Отчизны играет, конечно же, армия. Но и здесь все было неблагополучно с точки зрения этнополитики. Меньшиков посвятил этому вопросу статью «Остановите бегство» (1908), в которой утверждал, что русское офицерство – в загоне, а нерусское – в силе и почете. Приводя конкретные имена и цифры, он задавал вопрос: «Неужели ровно ничего не значит факт, что в составе нашего военного управле­ния только 25 процентов русских?.. Из 635 начальственных в армии должностей 235 заняты некоренными русскими людьми. Более трети самой важной руково­дящей, вдохновляющей власти в армии у нас занято людьми, для которых в большей или меньшей степени должна быть чужда Россия»24.

Особенно беспокоила его этническая конкретика: «Во все ведомства открыли настежь двери именно для тех национальностей, которые наиболее нам враждебны. Показалось бы странным внедрение каких-нибудь португальцев, испанцев, итальянцев в нашем военном или дипломатическом ве­домстве. Но открыли широкий доступ не названным сравнительно безвредным народностям, с которыми мы никогда не воевали, а тевтонам, полякам, шведам, с которыми мы вели тысячелетние войны и ненависть которых к России в иных случаях объяснима лишь наследственной враждой»25.

Казалось бы, ну что такое несколько сот инородцев на общем фоне десятков тысяч дворян на царской службе? Но ведь речь идет о руководящем составе в наиболее важных, ответственных сферах общественного управления, где роль инидивида неизмеримо больше, чем даже одним уровнем ниже, не говоря уже о руководимых массах. Те пропорции этнического представительства, что приведены Меньшиковым, позволяют задаться вопросом: не имеем ли мы дело с этнической химерой (по Л.Н. Гумилеву), когда на теле одного народа сидит голова, представленная совсем другим народом?

Глядя непредвзято на открывающуюся картину антирусского этнического неравновесия в российской армии и дипломатии, чувствуешь в этом какую-то загадку. Меньшиков задавался естественным вопросом: «Как случилось, что громадный народ русский не сумел преду­предить величайшую из опасностей – нашествие изнутри?». И предлагал такой ответ: «Это случилось очень просто. Завоевав чуждые племена, мы имели несча­стную ошибку удержать их у себя. Врагов, захваченных в плен, мы ввели в семью свою вместо того, чтобы отпустить на волю. Наслед­ственных врагов, тысячу лет вредивших России и разрушавших ее, мы уравняли в царственных правах с строителями государства и его защитниками. Непримиримые с нашей народностью, чужеземцы проникли в самую глубину общественных тканей, в сердце и мозг страны, и внесли и вносят этим самые тяжелые расстройства… В твердыню государственности нашей инородцы входят при по­средстве двух лжеучений – политического и религиозного. В силу первого лжеучения все “подданные” государства приравниваются к “гражданам” его, в силу второго – все люди рассматриваются как “братья”»26.

Разумеется, у Меньшикова были свои рецепты исправления ситуации, которые здесь не рассматриваются. Достаточно указать, что в начале всего он полагал: «Пора с совершенной твер­достью установить, что мы не космополиты, не альтруисты, не “святые последних дней”, а такой же народ, как и все остальные, желающие жить на белом свете прежде всего для самих себя и для собственного потомства»27.

Мне думается, что нашим историкам В.Д. Соловью и С.М. Сергееву следовало бы вместо ученического штудирования всяческих ливенов, хостингов и шаниных почаще заглядывать в труды Михаила Осиповича, чтобы более адекватно понимать историческую и политическую обстановку кануна «русской» революции. И самое главное – понимать, что уж какой другой, а «русской» она точно не была.

Впрочем, Меньшиков, указывая на политическое и религиозное лжеучения как главную причину инородческого засилия в России, смотрел со слишком близкой исторической дистанции и не мог видеть и сознавать обстоятельства политической конъюнктуры, заставлявшие монархию отодвигать русскую фракцию дворянства от рычагов власти и одновременно делать ставку на другие национальные фракции. Наше время позволяет историку откорректировать взгляд на проблему.

На этой точке уместно повернуть мысль к сюжетам о еврейском и немецком дворянстве в России, поскольку именно на них мои оппоненты делают особый упор.

1 Соловей В.Д. Русская история: новое прочтение… – С. 127.

2 «На это, в частности, неоднократно обращал внимание Р. Уортман в книге “Сценарии власти. Мифы и церемонии русской монархии” (в 2-х тт. – М., 2004)». – Прим. В.С.

3 «Она не знала ни одного иностранного языка и, вероятно, именно потому государыня, желавшая выучиться совершенно по-русски (чего она почти и достигла), ее к себе приблизила», – пишет Д.Н. Свербеев в своих «Записках (1799-1826)» (М., 1899. – Т. 2, с. 97).

4 Из иностранцев иногда допускались в виде исключения лишь самые лояльные: либо эмигранты («добрый» граф Эстергази и маркиз Деламбер), либо дружественные России дипломаты (принц Ш. де Линь, Л. Сегюр, Л. Кобенцель), да еще изредка вице-адмирал де Рибас, по сути – единственный из служивых иностранцев.

5 Вот выразительный пример: «В годы своей жизни при Голштинском дворе и в Париже Бецкой был близок с принцессой Иоганной Елизаветой Ангальт-Цербстской – матерью будущей императрицы, поэтому именно его за глаза называли настоящим отцом Екатерины. Та никогда гласно не опровергала подобных слухов, по­скольку они протягивали живую, кровную нить между ней и Россией» (Елисеева, 119). Добавлю к этому, что Бецкой имел с Екатериной необыкновенное портретное сходство (лоб, глаза, губы, подбородок, овал лица), и по сведениям, сообщенным мне в свое время д.ф.н. Г.Н. Моисеевой (Пушкинский дом), все письма к нему императрицы начинались со слов “mon pére” («папенька»).

6 Русский архив. 1911. № 7. С. 322-327

7 Соловей В.Д. Кровь и почва… – С. 124-125.

8 Соловей В.Д. Русская история: новое прочтение… – С. 125-126.

9 «Присо­единяя новые территории, империя уравнивала права местной знати с русским дворянством и принимала ее представителей на службу. Возникали русско-поль­ские, русско-молдавские, русско-грузинские браки. Власть покровительствовала им, стремясь таким обра­зом связать тамошнее благородное сословие с россий­ским. Дворянское же общество, напротив, далеко не всегда смотрело на подобные союзы благосклонно» (Елисеева, 337).

10 Недаром говаривала богатая и знатная княгиня Варвара Петровна Усманская, великосветский обломок екатерининской эпохи: «А грузинские князья… да эти, говорят, в Тифлисе метут мостовые!». Вполне характерно, что она, как и очень многие русские люди ее круга, «не любила грузинских княжеских фамилий, и знакомые, если не хотели заслужить ее нерасположения, никогда не называли князьями членов этих фамилий: иначе старушка выходила из себя до того, что нижняя челюсть ее начинала трястись, губы суживались, и два единственные ее зуба непременно бы стучали, если бы только могли коснуться друг друга» (Чужбинский А. Очерки прошлого. Город Смуров // Заря. 1871. № 6).

11 Соловей В.Д. Кровь и почва… – С. 125. Подробно эта тема рассмотрена в известной монографии А.Г. Кавтарадзе «Военные специалисты на службе Республики Советов. 1917-1920 гг.» (М., Наука, 1988).

12 В этом, кстати, одна из причин значительной численности царских «военспецов» в Красной Армии.

13 Вообще-то, в русской деревне немцем мог быть разве что управитель – «немец сердобольный», но не барин, к которому эта этническая этикетка не прилипала. Что до города – мне вспоминается картина П.А. Федотова «Свежий кавалер», на которой изображены исключительно русские персонажи – чиновник, получивший орден Станислава 3-й степени, а с ним и право на дворянство, и его кухарка, перед коей он кобенится, а она в ответ сует ему под нос дырявый сапог. Никакого культурного размежевания, отчуждения между «этноклассами» на картине не заметно. Федотов сам был сыном такого же новоиспеченного дворянина, знал ситуацию изнутри.

14 Соловей В.Д. Русская история: новое прочтение… – С. 128.

15 Соловей В.Д. Кровь и почва… – С. 130-131.

16 Соловей В.Д. Русская история: новое прочтение… – С. 126.

17 Меньшиков М.О. Пророчество Даниила. – В кн. М.: Письма к русской нации. – М., Москва, 1999 – С. 72.

18 Меньшиков М.О. Чье государство Россия? – В кн. М.: Письма к русской нации. – М., Москва, 1999 – С. 77.

19 Ковалевский П.И. Русский национализм и национальное воспитание. – СПб., 1912. – С. 255.

20 Меньшиков М.О. Нецарственный империализм. – В кн. М.: Письма к русской нации. – М., Москва, 1999 – С. 185. Напомню, что под «татарами (кавказскими)» в то время понимались также автохтоны Азербайджана, а под армяно-татарской резней имелись в виду события в Баку в 1905 году.

21 Меньшиков М.О. Чье государство Россия?.. – С. 76.

22 Меньшиков М.О. Почти иностранное ведомство. – В кн. М.: Письма к русской нации. – М., Москва, 1999 – Сс. 53-54.

23 Там же, с. 54-57.

24 Меньшиков М.О. Остановите бегство. – В кн. М.: Письма к русской нации. – М., Москва, 1999 – С. 61-62.

25 Там же, сс. 60-61.

26 Меньшиков М.О. Русское пробуждение. – В кн. М.: Письма к русской нации. – М., Москва, 1999 – С. 176.

27 Там же, с. 177.

Яндекс.Метрика